— Так, ну что, Антон, начнём мы с погружения в прошлое. Я недавно виделся с Лёшей Сальниковым, ездил в Электросталь. Видел здание библиотеки, не знаю, чем это было во времена вашей юности. Лёша сказал, что там был электростальский клуб «Что? Где? Когда?».
— Тогда это тоже было библиотекой. Мы там собирались по субботам. Я ждал эту субботу прямо как праздник.
Лёша и Богдан учились в Лицее. Это была школа для умных. А я в школе для не очень умных учился. Где жил, там и учился. Богдан, кстати, тоже в этой школе начинал. Мы там с ним и познакомились.
— В десятой, да?
— В десятой, да. Я в шестом классе учился, а он в пятом. Я пришел на городскую олимпиаду по русскому, и от нашей школы ещё какой-то светленький мальчик пришел. Ну и как-то так, «привет» — «привет». Так и познакомились, а плотнее общаться стали уже позже, когда я уже в десятом классе учился, а он, соответственно, в девятом.
— Кстати, а почему вы не перешли в Лицей?
— Туда нужно было сдавать вступительные экзамены и математику — ну, я б не сдал. У нас не очень хорошо всё преподавали, честно говоря, и что я как-то дома изучил — то да, что нет — то и нет. В общем, не думал, что смогу.
— Человек с числом Эрдёша — из обычной самой школы в Электростали, где всё плохо преподавали?
— Ну, оно же не число Эрдёша, немножко не про математику у меня. Которое у меня — оно про «Что? Где? Когда?».
Про школу ничего хорошего, кроме того, что в ней учился Богдан, я сказать не могу. Десять потерянных лет. А Лицей был совершенно замечательным местом. Я туда приходил в гости, тусил, общался с людьми.
— А, то есть, вы были в этой лицейской тусовке?
— Заходил. Захожанин. Другие там регулярно были, а я, ну… Иногда.
— Антон, вы как человек, который больше всех из вашей тусовки любит «Что? Где? Когда?» — ну, понятно почему такой вывод можно сделать — расскажите: как жил тогда клуб? Лёша обрисовал в общих чертах, но хотелось бы из первых рук услышать.
— Был наш любимый замечательный тренер Эрик, Эрленд Гурский, он и сейчас в Электростали живет. Он пару раз играл по телевизору, в телеклубе. Я, правда, ни разу не видел этих игр, но они были.
И вот Эрик провёл чемпионат среди школ нашего города — и я сразу там второе место занял. Ещё пять человек сидели, но занял его я. После чемпионата Эрик говорит: «Кто хочет, приходите в клуб». Пришло человек шесть-семь. Не очень много. И он нас очень долго тренировал. Раз в неделю, по субботам.
Начинали немножечко-немножечко с «Что? Где? Когда?», а больше со всяких развивающих игр. Шарады, ассоциации, контакты и так далее, и тому подобное. А хоть сколько-нибудь серьёзную игру, против других команд из другого города, мы первый раз провели больше, чем через год. То есть сначала только тренировались. Но зато мы поехали и сразу выиграли чемпионат Москвы среди детей.
— Это под капитанством Богдана в Доме Пионеров?
— Да-да. Тренер у нас абсолютно великий, конечно. Неописуемо повезло с этим человеком.
— А он играл? В смысле, был большим игроком на мировой арене, может быть?
— Нет. Большим — нет. Он был большим тренером. А игроком — ну, неплохим.
— Мои родители очень любят «Что? Где? Когда?». В телеформате, конечно. И меня всегда интересовало, как создаются вопросы в «Что? Где? Когда?». Потому что создавать их чётко из какого-то факта несправедливо — нужно, чтобы можно было догадаться. Вы, как автор многих вопросов, можете мне рассказать, как они делаются?
— Чаще всего читаешь, например, книжку, или кино смотришь. Увидел интересный факт и понимаешь, что это прекрасный повод для вопроса, что его можно сформулировать как загадку, так, что можно будет догадаться до ответа. И вопрос должен быть не викторинного типа. Викторинный — это в «Своей игре». Например, в каком году родился Пушкин. Или знаешь, или нет, тут догадываться нечего. А вопросы «Что? Где? Когда?» — они на логику, на интуицию, на что-нибудь такое. С элементом знания, но он не должен быть главным. Что-то знать, конечно, не помешает. Но основной компонент — это догадка. Как в загадках.
— Можете вспомнить какой-нибудь вопрос — может, который вы лучшим считаете? Богдан сказал, что вопросы «Что? Где? Когда?» — как маленькое произведение, наравне со стихотворением или картиной. Я думаю, что такие вещи запоминаются.
— Ну, столько их было! Прямо лучший — сложно сказать. Но какой-нибудь припомню. Вот такой был вопрос: В девяносто седьмом году ЕГО убила станция «Мир», упавшая на Землю. Назовите его имя. Вот и весь вопрос. Вопрос этот несколько команд взяли.
— Так, здесь надо подумать... Станция «Мир», упавшая на Землю.
— В девяносто седьмом году.
— В девяносто седьмом году, да. Так как я очень сконцентрирован на интервью, не могу сейчас думать про вопрос, но мне будет интересно его решить. А вы рассказали про «Свою игру», про викторинный тип. Я посмотрел последний выпуск, который можно было найти на НТВ, где вы играли.
— О, проиграл небось.
— Да. Но это было интересно! И Антон, вы очень азартный человек, на самом деле.
— Есть такое.
— По вам вот видно. И вот такой вопрос. Из всего многообразия интеллектуальных соревнований — то есть го, шахматы — почему вы выбрали именно «Что? Где? Когда?» и «Свою игру»?
— В шахматы-то я тоже играю. Только похуже. Но с большим удовольствием. Так исторически сложилось… Наверное, потому что в «Что? Где? Когда?» у меня сразу хорошо стало получаться.
В шахматы я пришел, скажем, в первом классе играть и проиграл. А в «Что? Где? Когда?» я пришел и неплохо сыграл. Что получается, то и разрабатывал.
— Понятно. Богдан рассказывал историю, как он поехал с вами играть то ли в туркменскую, то ли в киргизскую команду.
— Узбекскую.
— И, вообще, что вы периодически приглашали его поиграть. Но при этом Богдан говорил, что он не был из тусовки «Что? Где? Когда?», и вообще называл себя самым тупым из всех игроков. Не думаю, что с ним можно согласиться, но это его взгляд.
— Так всегда хорошо говорить, потому что взятки потом гладки.
— Да. Богдан больше технического ума человек, а не энциклопедического. Чем он был полезен команде, если играл не постоянно, не тренировался?
— Тем, что у него логическое мышление. С кругозором, на самом деле, тоже всё в порядке. Но в первую очередь — чёткое логическое мышление. ЧГК же игра командная. Один сказал: «Ну вот это, наверное, по логике должно быть так и так, какой-то человек, который сделал то-то и то-то». А уже какой-нибудь эрудит добавляет: «А, так это же такой-сякой человек».
Вопросы зачастую берутся не в одиночку, а в раскрутку: один дал пас, другой забил гол. Как в футболе. Один сказал, в каком направлении думать, а там уже поддержали и добили. Может быть, у одного игрока знаний необходимых не было, а он подсказал, в какой области искать. Например, так. На самом деле у Богдана со знаниями тоже всё в порядке.
— То есть самая сильная сторона — это логическое мышление? Можно её так назвать?
— Можно. Я бы так и сказал.
— Так, тогда сейчас немного отвлечемся от Богдана. Когда я искал про вас информацию, Антон, хоть какую-то, то обнаружил, что ваша основная профессия — редактор в издательстве.
— Скорее корректор. Больше корректор, да.
— Расскажите про свою работу на примере книги. Блин, вот только что ж смотрел…
— Которая про что?
— Которая про войну, фотографии.
— Это Роберт Капа может, нет? Военный фотограф который? Наверное, Роберта Капы. Честно говоря, у меня такое количество книг уже этих было...
— Так, я сейчас вспомню, секунду. Так, «На небе никого», вот.
— Честно говоря, я не помню. Автор-то кто?
— Ксения... Ксения…
— Букша? А, господи! Всё! Да, это же недавно было. Хорошая книжка, да, мне понравилось её читать. Букша — она вообще классная. Хотя лично мы не знакомы, но мне нравится её творчество. Она из реальных историй времен Второй Мировой войны собрала книгу. С разных сторон, разные персонажи. Тут русские, там мальчики в партизаны пробираются, а там немецкого летчика сбили. У каждого из них своя жизнь, свои проблемы. И всякие военные реалии. Надо сказать, что книгу эту было очень легко вычитывать, потому что автор очень грамотный. Большая редкость.
— Я сейчас, допустим, читаю расшифровки интервью и вижу, что человек, может быть, на эмоциях, может быть, как-то заволновался — и криво сказал, некрасиво. Читать сложно и нужно перефразировать. Это похоже на вашу работу?
— Конечно. Это входит в круг моих обязанностей. Сказано не слишком хорошо, или, допустим, слишком сложное предложение. Разбил его на два попроще, да и всё. Переставил так слова, чтобы посвободнее, попроще это читалось.
— Как сейчас живут корректоры и редакторы в России?
— Ну, как. Если много работают, то могут что-то и заработать. Это далеко не самая высокооплачиваемая профессия. Я ещё из высокооплачиваемых. Но всё равно это… скажем так, с айтишниками никакого сравнения.
— Кстати, вот сказали вы про айтишников. И у меня такой сразу вопрос: вот мы живем в цифровом веке фастфудной информации. Читать книги у людей остаётся все меньше и меньше времени. Почему, как вы думаете, сегодня книга не умирает? Почему она не остаётся только игрушкой только для букинистов, которые обращают внимание на то, как она сделана? Всё-таки большинство людей гонятся именно за информацией. Но «Читай-города» новые строятся, книги покупаются. И даже более того: казалось бы, не самый удобный контейнер, тяжелая бумага всё равно обскакивает телефон. До сих пор люди чаще читают с бумаги.
— Мне сложно сказать, почему так, за других. Я не знаю. Предположу, что скорее дело в людях старшего поколения — моего и старшего. Люди как привыкли читать с бумаги, так у них и идёт. Я думаю, что лет через двадцать так не будет.
— А, то есть книга все-таки умрёт?
— Не умрёт, но сдаст позиции.
— На самом деле я ждал более оптимистичного ответа.
— Может, и так. Я нисколько не ручаюсь за этот прогноз. Сам-то я, честно говоря, не очень много книг читаю, потому что всё время есть, что прочитать за деньги. «Гарри Поттер» лежит, я уже год не могу дочитать.
— «Гарри Поттер»?
— Ну да. Я четыре книжки прочитал, а три так и лежат. Будет просвет какой-нибудь в работе — почитаю.
— А как «Гарри Поттер» воспринимается в сорок примерно лет?
— Да хорошо. Перевод плохой, правда. В смысле, все они плохие.
— От «Росмэна»?
— Да, он самый…
— Классический.
— Да, я посмотрел — остальные ещё хуже. А английским я, к сожалению, не в той степени владею, чтобы свободно на нём литературу читать. Но книжка хорошая, интересная, мне нравится. Как-то вот раньше не доходили руки, а сейчас дошли.
— Ещё немного побудем на книгах. Есть две очень очевидные вещи, по поводу которых у вас есть с Богданом о чем поговорить, чем заняться. Вот «Что? Где? Когда?». Хотя Богдан давно не играет...
— Поигрывает. Несколько раз в год.
— Не постоянное его дело. И второе — книги. Я думаю, что вы работаете редактором добровольно и с удовольствием, так или иначе.
— Смотря какая книга. Так бывает, что и без.
— А на чём вы ещё с Богданом сошлись? Ведь, судя по всему, вы больше двадцати лет уже общаетесь.
— На музыке, конечно же.
— Вот! На музыке. Лёша Сальников говорил, что вы очень повлияли на его музыкальный вкус.
— А я бы сказал, что Богдан был моим музыкальным гуру.
— А, даже так?
— Да, Богдан как раз во времена, когда мы жили в Электростали ещё, врубился в прогрессив-рок. У него было очень много сначала кассет, потом компакт-дисков — какие-то гигантские объемы. У меня тоже было, но поменьше. И он был большим эрудитом. Я приходил, слушал новые записи — то, это: что-то мне нравилось, что-то нет. Но многое нравилось. Я очень много как раз через него и узнал. И на формирование моего музыкального вкуса он повлиял, наверное, в большей степени, чем кто-либо ещё.
— Тогда я ещё задам вопрос, который планировался на конец, но сейчас будет к месту. Я задаю этот вопрос всем людям, с которыми общаюсь про Богдана. Потому что Богдан любит постоянно чему-то новому учиться. Так вот: чему вы научились у Богдана? И сразу же второй: как вы думаете, чему он научился у вас?
— Богдан всегда думал своей головой. Вот это меня очень привлекало и подкупало. Что могло сто человек думать так, а Богдан эдак, и Богдан оказывался прав. Такое не раз случалось. А он у меня... я не знаю чему. Это сложно сказать. Богдану лучше знать, наверное. Я не уверен, что вообще чему-то.
— Когда-нибудь мне кто-нибудь ответит на вторую часть вопроса? Видимо, не сегодня. Ладно, вернёмся тогда к вам. Я прочитал часть статьи про команду «Неспроста» (каюсь, Википедия), с которой вы стали дважды чемпионом мира.
— Это не совсем так...
— И в 2008 году случился конфликт насчёт доступа к заданиям и вопросам. И команда распалась. И как я понял, читая про спортивное «Что? Где? Когда?», «Неспроста» — это такая команда, которая, скорее всего, войдёт в историю игры.
— Уже вошла.
— Как коллектив. И вы, как к нему причастный, скажите: чем это было, что это было, как оно было?
— Сначала я скажу, что в 2008 году я с ними действительно получил звание чемпиона мира. В двенадцатом году это была другая команда, под флагом Узбекистана. Там Друзь ещё играл. Но с «Неспроста» это никак не пересекалось. Я верю и надеюсь, что это второе чемпионство было честным.
Команда «Неспроста» связана с личностью Анатолия Рафаиловича Белкина. Харизматичный дядька из Москвы, собравший коллектив больших эрудитов. Команда эта в игре опиралась, в отличие от большинства, именно на эрудицию, на то, что мы очень много знаем и таким образом мы возьмём больше вопросов, чем другие. Иногда это работало: люди действительно были весьма эрудированные. Тогда вопросы были немного другие — сейчас они уже совсем больше на логику. А тогда удельный вес знания в вопросах как-то был побольше. Команда была сильная. Много выигрывала, одна из сильнейших команд мира. Я к ней в какой-то момент присоединился. А потом Анатолий Рафаилович изволил взломать чужой почтовый ящик и украсть вопросы для чемпионата мира. Я понял, что именно произошло, перед последним туром. Вставать и уходить как-то уже было… Может оно и стоило того, но я так не сделал, скажем так. Наверное, чего-то не хватило. Это были весьма неприятные ощущения. Более чем… Всё-таки хочется стать чемпионом мира не так, конечно. Пришлось второй раз становиться по-честному, с другими людьми.
— То есть, обвинение не сфабрикованное? Это все было по-настоящему?
— Я свечку не держал, но уверен на сто процентов.
— Вот так вот...
— Два человека в команде знали, четыре человека в команде не знали. Вот так было.
— Возвращаясь к «Числу Ф». Вы, Антон, являетесь неотъемлемой большой частью этой индустрии. Вы играли в команде, которая известна многим из той тусовки. Ну и все-таки обладатель вот этого числа. Как вообще устроена жизнь человека вот с такими вот регалиями?
— Всё это известно в довольно узком кругу, и слава богу. Я никогда не стремился к публичности, и мне удобнее жить простым человеком. Тусовка же небольшая, на самом-то деле. На улицах, слава богу, не узнают. А число получилось, потому что его рассчитали от человека, который к тому моменту больше всего игр сыграл. А я студентом был, мотался по стране — тогда же очных турниров было много. Сейчас-то уже много всяких синхронных. А тогда их было мало. Сначала даже совсем не было. Синхронный — это когда пришёл в своем городе в кафешку, поиграл и домой пошёл. А тогда — выезды. Поехал на выходных в какой-нибудь Саратов, или Орёл, или ещё какой-нибудь город. И город посмотрел, и выпил с друзьями. И у меня на тот момент, когда решили так делать, больше всего игр набралось. Вот от меня и посчитали. Сейчас уже есть люди, которые гораздо больше меня сыграли.
— Богдан, когда мы тоже говорили про «Что? Где? Когда?», сказал, что у большинства людей из этой тусовки, кроме того, что они хорошие игроки в «Что? Где? Когда?», больше нечего написать в резюме. Люди, которые не занимаются ничем, кроме «Что? Где? Когда?», на что они живут? Как они…
— Ну вправду сказать, таких уж, чтобы прям ничем — я и не знаю. Чем-то все занимаются. Ну практически. Кто-то студенты, а большая часть — работают люди. Жить-то на что-то надо.
— А, то есть турниры не приносят никаких денег?
— Нет-нет. Можно, конечно, вопросы редактировать, но на это можно прожить, только если очень много писать и редактировать. Есть пара-тройка человек, которые на это и живут… Это их работа, они просто очень много редактируют. За редакторский труд платят, а за то, что играл, — сам платишь ещё: редактору, площадке... Нет там никаких денег. Хобби для собственного удовольствия. Как-то так.
Я уже не очень часто играю. И давно уже не являюсь топ-игроком. Чтобы оставаться на месте, нужно очень быстро бежать. Я добежал до этого второго чемпионства, да и подзабил. Поигрываю в свое удовольствие, занятие приятное. Опять же, людей много. Но вернёмся к Богдану.
— Да, Антон, в вас читается ваша профессия. Вы очень точны и кратки в ответах на вопросы. Я привык к тому, что люди свободно, долго могут рассказывать. Ну хорошо. Вы больше двадцати лет общаетесь с Богданом, и я думаю, каких-то совместных историй поднабралось много.
— О да.
— Вот это-то мне и нужно. Задам вопрос так: есть история, которая рассказывает больше всего про ваши с Богданом отношения? Ну и чтобы она, конечно, была какой-то интересной, яркой.
— Разные, конечно, бывали истории. Автостопом вместе ездили из Москвы в Питер.
— А вы были в турклубе?
— Нет, просто взяли и поехали автостопом. Как там дело было: в 1997 году мы на Восьмое марта были на фестивале Друзя в Питере командой Электростали. В 1998 году на Восьмое марта мы опять были в Питере на фестивале Друзя с командой Электростали. А в девяносто девятом Друзь сдвинул свой фестиваль на 15-е или на 20-е, или ещё на какое-то там марта. А мы такие: «Ну как же так? Восьмого марта и не в Питере! Непорядок. Ну уж нет. Подумаешь, фестиваль, поехали так!» Ну и поехали автостопом. Как-то, по неизвестным причинам, ехалось не очень хорошо, потом на железную дорогу пересели, но в итоге в тот же день доехали. Я помню, где-то уже ночью приезжаем, идём в гостиницу, где мы обычно заселялись. Тогда же не было интернета — ну, у меня не было, например. Мы одну гостиницу в Питере и знали. Вот в неё и пошли. Приходим — там мест нет. А время всё, метро уже закрыто. Мы говорим: «Хорошо, а какие другие гостиницы? Какие ещё есть адреса?». «Такие-то, такие-то и такие-то», — говорят нам на ресепшене. Тогда и слов-то таких слов не было. Дали нам адреса: идите и стучитесь. А нам очень понравился Питер с первого раза, мы очень полюбили этот город. И вот идем, идем, и вдруг Богдан показывает: «О, смотри, дом какой!» А дом пятиэтажный и весь торец глухой, глухая стена, и где-то на четвёртом этаже криво так окно. Одно окно, а всё остальное — просто глухая стена.
— А в каком это районе города?
— Это метро «Площадь Мужества», недалеко идти. «Вот, смотри какой дом!» — Я говорю: «Да, ничего себе». «Хотел бы в таком жить?». «Да, хотел бы в таком жить». Ну вот сейчас я живу в двух минутах ходьбы от этого дома.
— Как бывает!
— Причём понял я, что это тот самый дом, сильно после переезда. Я семь лет назад переехал в Питер.
— А вы скажите адрес, а то я второго числа туда поеду. Хочется посмотреть на такой дом.
— Сейчас этого окна уже нет, но это дом Забелиной, по 2-му Муринскому, можно загуглить. Он уже не жилой. Можно почитать историю, есть краеведческие сайты.
Или вот, была другая история, про музыку. Богдан как-то дал мне кассету группы Burnin Red Ivanhoe послушать. Была такая группа, датский прогрессив. Я послушал, мне понравилось. Прихожу я в институт свой в Москве, и там один паренёк, тоже музыкой интересуется. Я ему говорю: «Смотри какая штука. На, послушай». «Хорошо, — говорит, — послушаю». Проходит неделя. Опять встречаемся с этим пареньком. Он говорит: «Послушал, спасибо. Интересно. Вот тебе кассета обратно». Ну хорошо. Забираю кассету, еду домой в Электросталь. И заходит в гости Богдан. Я говорю: «Вот, товарища познакомил». «А, ну хорошо. О, кстати, давай-ка ее поставим». «Ну давай». Ставлю кассету в магнитофон, нажимаю play, начинаем слушать, слушаем-слушаем. И где-то через пару минут я говорю: «Погоди-ка, это же не Burnin Red Ivanhoe». Богдан говорит: «Ну да». «Погоди, ну это вообще не Burnin Red Ivanhoe». «Ну да». «Получается, перепутал товарищ кассеты». «Ну, получается». «Интересно, а что это за музыка такая?» Богдан начинает смеяться, я говорю: «Нет, ну что это?» «Ты не знаешь?». «Нет, я не знаю. Ну и ну!», — говорит. В этот момент идет вторая минута Пасхальной ночи. Богдан говорит: «Ну что ж, поздравляю тебя. Так ты познакомился с оперой „Иисус Христос — суперзвезда“». Вот, такая была история, например.
— Кстати, возвращаясь к историям: я когда общался с мамой Богдана, она рассказала, что Новый год… Ну в России принято, что Новый год — пьяный праздник.
— Да.
— И она заходит к Богдану в комнату и видит, как сидите вы втроем, с Богданом и Лешей Сальниковым, да?
— Ага.
— Стоит чуть-чуть отпитая бутылка шампанского, а вы — кто-то слушает музыку, кто-то книжку читает, в общем, дела, которые не соотносятся с Новым годом в обычном представлении. Да?
— Да.
— Ну Богдан говорил, что как-то к такому деструктивному, веселому образу жизни вы все не тяготели. Хотя, как мне кажется, из рассказов моих родителей, родителей родителей — в общем, всех окружающих, время-то такое было, когда большинству хотелось как-то успокоиться и весело пожить. А почему у вас у троих этого не было?
— Было чем заняться помимо этого. В бирюльки вот играли, помню. Богдан меня учил в бирюльки играть.
— Что это такое?
— Это маленькие такие штучки: реально маленькие, с кулачок там набор, а в нём совсем уж малюсенькие вещички. Они ссыпаются на стол. И нужно доставать их по одной, не пошевелив другие при этом. Если пошевелил, ход переходит сопернику. Кто больше набрал — тот выиграл. И понятно, что можно так пошевелить, что они все рассыплются, и соперник просто собирает спокойно на шару то, что укатилось и ни за какую другую деталь не держится. На мелкую моторику такая игра. Очень интересно. В червяков играли: Worms — известная компьютерная игра. В общем, в разные игры. Да и без этого было весело всегда.
— Мы сейчас говорим о времени юности, а вот истории уже с более старшего возраста есть?
— Ну как... Так вот сразу на ум не приходит, но, если придет… Ну да, вот на чемпионат мира ездили с теми же узбеками, но через год. С которыми я вот в двенадцатом году стал чемпионом. А в тринадцатом году в эту команду я позвал Богдана, потому что не все смогли приехать из того состава. И у нас уже другая задача была: проползти хотя бы в финальный турнир, там десять команд играло.
— А почему только такая задача? Почему не победа?
— Ну, много изменилось с того года. И были мы не в лучшей форме. Это было понятно заранее. Вот еле-еле, с большим напряжением вползли там в финал на последнем вопросе. Как-то сумели проползти, а в финале уже не покатило. Девятое, что ли место.
— В мире?
— Ну да. Девятое и десятое разделили. Вот. Ну, тоже достижение. А так — историй меньше стало за это время. Просто общались, заходили, в настольный хоккей, например, играли. Работали вместе, бывало, над разными всякими проектами. Например, у Богдана есть проект про омоформы: «Разнокоренные омоформы» или вроде того, он такие слова собирает на сайте. Я некоторое количество слов ему туда добавил. Самое любимое слово, которое я выкопал, — это слово «поросят». Потому что «поросят» — это несколько таких розовеньких поросят, но это ещё и «дожди ещё немного поросят». Представляете, глагол такой.
— А кто-то говорит в отношении дождей «поросят»?
— Слово «поросить» — оно есть. Его можно найти в словаре. Значит, такое слово есть. Хотя и очень неочевидное.
— Этот вопрос я тоже задавал Леше, но он... как-то так ответил. Вы больше двадцати лет общаетесь, дружите. Богдан сказал, что он с людьми, с которыми был в Лицее, до конца жизни, скорее всего, дружить будет. Скорее всего, так и есть. Как это видно по Богдану. А о чем именно можно дружить? Не просто работать, общаться — это все понятно; а вот именно дружить столько лет? Когда у всех свои разные жизни, свои дела... Это я себе так, на будущее спрашиваю.
— Ну, дружба, наверное, — это не столько про то, что люди постоянно общаются: это про то, что если надо, если что-то действительно нужно, то друг — это человек, на которого ты можешь рассчитывать. И с тем же Лешей — а это мой первый друг, вообще самый первый человек, с которым я подружился, — мы давненько не виделись и не слышались. Так, с днем рождения друг друга поздравим, и все. Но это же не значит, что мы перестали дружить. Надо будет — обязательно и я, и он сделаем друг для друга то, что другой попросит. Я бы так сказал.
— Угу. Ну то есть, по сути, можно сказать, что вы знаете, что можно положиться на него, он знает, что можно положиться на вас, и вы как-то с этим идете и живете.
— Да, как-то так.
— Я, к своему стыду, должен сказать, что у меня кончились вопросы. Я не привык, что люди отвечают четко и ясно.
— Ну можно на вольную тему. Ну просто, что в голову придет, касательно Богдана. Что-нибудь да вспомнится уж, наверное. Хотя, конечно, на вопросы отвечать мне проще, я же из «Что? Где? Когда?».
— Когда у нас было с Богданом интервью, я приехал… ну, как на работу приехал. И я думал: он с Ольгой больше двадцати лет, сейчас он мне все расскажет, все покажет. Ну, думаю, за двадцать лет нормальная история будет. Влюбились, поженились, развелись, вроде общаются. И когда Богдан рассказал эту историю, я ехал домой с желанием, честно говоря, одновременно сидеть, кувыркаться, кричать, молчать. Это, наверное, одна из самых красивых историй любви, которую я слышал вообще от людей — что помладше, что постарше. И абсолютно удивительно, как они так целых двадцать лет. У них же есть истории, как вот в Венеции, когда они встретились на одной лодке, хотя разошлись в разные стороны города...
— Я вот эту историю при этом первый раз, кстати, слышу. Мы с Богданом как-то никогда не обсуждали личную жизнь друг друга. Хотя я, естественно, знал Олю ещё со времен лицея, и он тоже знаком был с моими спутницами.
— А вы в каких краях живете?
— Я на Соколе. Недавно переехали из Новопеределкина. Двадцать лет своей жизни я провел около поселка писателей. Периодически проходил мимо могилы Пастернака и по иронии судьбы сейчас на сценфаке в ГИТРе. На сценариста учусь. Так вот, мы переехали вот на Сокол. У нас с моей сестрой есть даже такой прикол, что мы… ну, мы оба любим историю, интересуемся. И нас всегда первая мировая война интересовала. Первая Мировая война больше, чем Вторая. И у нас прямо около дома парк героев Первой Мировой войны, мы оба в киноинституте, и у нас поселок Художников. Как-то да, вот так вот сошлось.
— Здорово.
— Так вот, личная жизнь. Не обсуждали вы личную жизнь.
— Да, я к тому, что можно двадцать лет дружить и никогда такие вопросы не обсуждать. То есть иногда бывает такое: жалуются люди на своего партнера или, наоборот, говорят: «Как классно». Ну вот у нас такого за двадцать лет ни разу не было просто. Даже желания этого спросить или рассказать что-то.
— Так, у меня логичный назревает вопрос. Как человек, который тоже дружит с другими людьми. Личная жизнь и переживания за нее — это одна из главных тем.
— Безусловно.
— Ну да. Поссорился со своей женщиной, идешь там своим друзьям рассказывать про то, что поссорился, чтобы поддержали, подсказали. А как тогда вообще выглядит вот это общение ваше с Богданом? Ну кроме работы и так далее. Ну понятное дело, что вы же не постоянно о книгах разговариваете, жизнь-то тоже есть.
— Ну да. А всегда находятся какие-то интересные темы и новости в мире. Есть что обсудить. И что-то по жизни: съездил туда-то, видел то-то, говорил с тем-то — ну, какие-то такие. Прочитал такую-то книжку — тоже бывает. Послушал такую-то группу. Как-то так всегда было и есть.
— Когда мы начали работать над проектом, я познакомился с людьми, с которыми Богдан дружит, общается. Я, конечно, вообще удивился, что такие люди существуют. Во-первых, всё началось с Богдана. То есть мы с ним встретились первый раз, я приехал и думаю: «Ну вот, со взрослым дядькой о делах разговаривать, надо выглядеть, как мама учила, — презентабельно». Такой уложенный, выбритый весь мальчик. Отличник. Все, готов писать. И приходит Богдан: какой-то в домашнем, такой весь лохматый и с клеткой в руках.
— А, попугай?
— Да. Я сижу такой: «Так, деловая встреча, вроде сейчас будем даже о деньгах разговаривать». А в клетке, которую он ставит, Ричард. Я себя чувствую в меньшинстве. И после этого я понял, что проект будет интересным. И каждый человек, который приходит, с которым мне доводиться пообщаться благодаря Богдану, меня всякий раз удивляет. Вот вы, Антон: для человека, который не играет в «Что? Где? Когда?» — я познакомился с тем, кто обладал какое-то время числом Ф.
— Числом-то я и сейчас обладаю. Как считали, так и сейчас считают.
— Вы просто сказали перед этим, что у кого-то уже больше.
— Игр у кого-то больше, но считают от меня.
— А, вот как! Хорошо. Но опять же, чемпионы мира по «Что? Где? Когда?» — это всё же очень редко бывает.
— А у меня таких много знакомых.
— Так вы в «Что? Где? Когда?» играете.
— Ну да.
— Богдан бегал на лыжах — и у нас тут...
— Я уже успел открыть лыжный сезон у себя в Питере.
— А вы тоже бегаете?
— Ну я не коньком, я так, классикой. Так, хожу для собственного удовольствия. И сезон открыл уже, да.
— Меня вот поражает эта способность Богдана притягивать к себе таких людей. Я ещё познакомился с Сережей Кузнецовым. Моим однофамильцем, сооснователем «Клаустрофобии».
— Ага.
— И мы начали вот с чего: «Вот я работаю сегодня над проектом. Через неделю он выпустится». Я говорю: «А что за проект?» И они придумали колонку с какими-то живыми чернилами, и я такой: «Что?» Ну как это можно было придумать? Абсолютно невероятно. И каждый человек, который так или иначе связан с Богданом, — ну, мне, как сценаристу, будет понятно — герой фильма. И действительно, не получается сформулировать почему, но, когда стоишь рядом с Богданом, вообще не удивляешься, что у него есть такие люди. А вот интересно, почему? Не просто потому, что Богдан, условно говоря, умный. Ну много умных ребят, я думаю.
— Ну, я думаю… Я знаю довольно много неглупых ребят, конечно, но Богдан стоит особняком. Он как-то по-особенному умный. Бывает, рождаются гении иногда. А нам везет, что как-то мы с ними связываемся, видимся. Может быть, во многом дело, наверное, в том же лицее. Он людей воспитывал. Все-таки, когда лучшие учителя города сбиваются в одно место, там же тогда было как: девятый, десятый, одиннадцатый класс — и все. Моложе не было. Ну да, это всё как пушкинский лицей. Мы же много людей оттуда знаем, не только Пушкина. Очень многие не просто так ребята были. Вот и в нашем лицее так вышло. И один за другим тянется. Это же как раз такое время, когда личность формируется. И люди влияют — один на другого, другой на первого. И тот же Богдан, попади он в то время в какие-то другие условия, возможно, не был бы таким, как сейчас. Вполне возможно. А потом уже... Ну, физтех тоже много человеку дает. И дальнейшее: РГГУ и прочие его дела. От среды тоже очень многое зависит. И семья у него. Мама, конечно, замечательная. Сестра. Всегда, когда я в гости приходил, такая спокойная и добрая атмосфера была. Это тоже, конечно, очень важно.
— Если по поводу МФТИ... То, что у Богдана два человека в окно вышли с разницей в несколько месяцев, это конечно… Такое пережить — во сколько там: в двадцать один год, двадцать два... В моем возрасте, в общем. Если бы у меня два друга вышли в окно с разницей в несколько месяцев, я бы не был, думаю, таким жадным до жизни, как Богдан. А у Богдана есть это качество — жадность до жизни. Постоянно он голодный, постоянно ему что-то надо. Чем-то заняться, что-то сделать. И как-то в таком возрасте через это перейти, ещё и поехать в штаты.
— Да, какая-то внутренняя энергия в человеке есть. И я видел много умных людей — и много людей с большой жизненной энергией. А так, чтобы это в одном человеке сочеталось, — это реже бывает. Во мне такой энергии нет ни хрена. Такой и не было никогда.
Из вот этих ребят, которые в окно вышли, того, который на Физтехе, я не знал. А Кирилл — это наш общий друг был тоже, в «Что? Где? Когда?» в Электростали ходил, ну и конечно, это большим шоком для всех нас стало, у нас дружеская компания была. Мы даже и не знаем, почему, собственно, так произошло, что стало причиной. Что ж, пережили, живем. Что поделаешь.
— Совершенно не было видно? Он не был каким-то грустным особо? Не высказывал каких-то депрессивных идей?
— Ну как... Он был депрессивным. Кто в пятнадцать лет не высказывал депрессивных идей. Как будто я их не высказывал. И ничего вот, жив-здоров. Самый последний месяц я с ним особо и не общался.
— Вам нравится живопись, Антон? Точнее, даже так: вы любите живопись?
— Я бы сказал, что нравится, но несмотря на то что меня в детстве водили по всяким музеям, показывали много картин, как-то у меня оба полушария левые. Я это плохо понимаю. И мои любимые художники — Айвазовский да Шишкин. Простые, понятные. Не развит вкус. Развивали, развивали… Не только от развития это зависит. Нет во мне этого. Чего-то не хватает. Нравится посмотреть на красивую картину, но всякую символику я не понимаю. Но живопись не занимает такого места в моей жизни, как музыка или литература.
— А вещи, которые делает Богдан?
— Нравятся, красивенькие. Вот я так вижу. Приятно посмотреть, красивые штуки.
— У Богдана там есть очень интересная серия, где он — так он описывает создание — нашел какой-то мусор в мастерской. И скомпилировал это все 4 на 4 сантиметра. И там какая-то деталь лего, какой-то песочек... Ну да, прикольно, прикольно. Хочется порассматривать такое. Есть в этом действительно что-то.
— Да.
Вот можем к вопросу «Что? Где? Когда?» вернуться. Про того, кто в девяносто седьмом году умер под станцией «Мир». Назовите его имя. Я могу дать, например, минуту и сказать ответ. Не оставим же мы этот вопрос без ответа
— Так. Хорошо. Я сразу скажу, что я в своей жизни ещё ни одного вопроса «Что? Где? Когда?» не отгадал. Скорее всего, ответ будет неправильный, точнее, сто процентов. Но я попробую. Так, девяносто седьмой год, да?
— Да. И вот даже допустим, что в команде сидит какой-то эрудит, который скажет: «Позвольте, позвольте. Но ведь станция „Мир“ упала на землю вовсе не в девяносто седьмом году, а в 2003-м». Ну и он будет прав. Тем не менее вопрос звучит именно так. То есть в реальности — в нашей реальности в девяносто седьмом году никакая станция «Мир» не падала.
— Я предположу, что, может быть, ответ — рубль. Нет? Все, тогда у меня больше нет вариантов.
— Вот, соответственно, как в общем берется этот вопрос: в девяносто седьмом году такого не было в реальности. Значит, это какая-то вымышленная реальность. И нам нужно узнать имя того, кого убило. Вот, собственно, и всё. Кого убили?
— Вымышленного? В девяносто седьмом году? Я не знаю, Антон.
— Одна из смертей Кенни.
— Ах! До этого, мне кажется, невозможно догадаться! Обалдеть!
— Ну, некоторые команды взяли как-то. Вот этот вопрос я написал. Ещё до того, как станция «Мир» грохнулась, в какой-то из серий вот этой станцией прибило.
— Вот у меня есть друзья, которые очень любят «Южный Парк», я им задам. Это… Я даже не знаю: насколько нужно быть или с заточенным мозгами под такие вопросы... или это опыт? Как такие связи чувствовать? Я бы никогда не подумал, что это Кенни.
— Опыт. Опыт — это да. Много значит, конечно.
— А вот я у вас спрашивал про ваш любимый вопрос, который вы написали?
— Ну вот это один из.
— А любимый, который задали вам?
— Я, наверное, не воспроизведу. Это, наверное, сложновато. Просто я не помню реалии. А без них смысла приводить пример… Я могу прислать, например, в почте. Найти его в интернете и прислать — могу. А сейчас из головы не вспомню важные детали, а они-то и важны.
— Мне просто ещё интересно посмотреть на логику решения. Потому что Кенни меня удивил, действительно, искренне. Интересно, как ещё может быть. Я сейчас уточню — телеверсия проще, чем спортивная?
— Соу-соу. Чемпионат мира, например, он сложнее гораздо, чем телеверсия. Сейчас очень много турниров. Они играются каждую неделю по пять штук, если не по десять. И простых из них гораздо больше половины. Их стало много. Как квизы, например. Не шибко сложнее квизоов. Такого сейчас много и можно просто прийти, собрать какую-нибудь команду или прибиться к какой-нибудь команде и поиграть турнир — заведомо известно, что он лайтовый.
— А скажите, Антон: кроме спортивного интереса и кроме проведения времени, вообще столько знать — это имеет какую-то другую идею, кроме интереса? Ну даже вот «Что? Где? Когда?». Понятное дело, что там нужно быть достаточно эрудированным человеком...
— Это даже необязательно. Главное — это мыслить логически. И иметь опыт игры в «Что? Где? Когда?». Например, те же шахматы. Что можно сказать про человека, который хорошо умеет играть в шахматы? Только то, что он хорошо умеет играть в шахматы.
— Ну... У него тактическое мышление.
— Ну, в жизни оно может не сильно быть развито. И есть топ-шахматисты — не самые умные люди по жизни. Бывают такие.
— Например?
— Карякин. Что уж там. Живой пример. Как-никак претендент. В шахматы он реально хорошо играет.
— Карякин да, хорошо играет, действительно. Когда он несколько раз играл на чемпионате мира, мы с папой смотрели. Меня папа в четыре года научил играть в шахматы.
— О! Вы играете?
— Ну я бы не сказал, что я прямо очень хорошо играю. Ну так… В принципе, перекинуться. Как занятие для знакомств — вполне. Вот мы с папой — у нас прямо история противостояния. Даже помню, как я первый раз смог у него выиграть: «Все, папаня, ты на лопатках». Папа тоже очень азартный. Мы поехали в Черногорию — и там вот горы, Черногория. А мы сидим, в шахматы рубимся. И мама такая: «Так, ребят, я вас что сюда привезла-то? В шахматы играть?» А мы такие: «Все, мам, давай там это…»
— На Личессе играете? Ну или где-то ещё в интернете?
— На Личессе. У меня в последнее время, к сожалению, времени не хватает. А вот в начале года, после того как вышел «Ход королевы», я по долгу профессии был обязан посмотреть. Все-таки авторское кино авторским кином, но кушать хочется, надо писать не только авторское кино. И поэтому с такими сериалами надо знакомиться. И я такой: «Блин, я же играю в шахматы, надо врубаться». Ну, у меня все друзья играют. И мы вернули во времяпрепровождение шахматы. И, проходя уроки, до рейтинга 1600 доехал.
— А, это в уроках?
— Не-не-не, это с реальными игроками.
— Блиц, рапид, классика?
— Я играю классику. Для рапида у меня не хватает знаний дебютов. То есть там вот этот момент, когда уже больше…
— В рапидах я уже больше 1800 набил.
— О-о! Ну это здорово.
— Я в шахматы играю там лет шесть. А до этого-то я только ходы знал. Вот прокачался. Ничего. У меня, наоборот, с эндпшилями беда.
— С эндшпилями?
— Да. Не знаю, что там куда вести. Надо поизучать, да всё некогда.
— Ну да... Когда я стал изучать шахматы глубже после сериала, меня так расстроила теория дебютов... Я такой: «Да как так?» То есть игра — она такая простая, там вроде все про логику, вообще чистый спорт, так блин, все равно треть игры уже разгадали. Там вариантов удачных-то не особо много.
— Гроба надо играть, что там. Или, как говорил Давид Ионович Бронштейн: «Если вы хотите играть в шахматы, играйте, конечно, гамбит Эванса». Великолепный дебют. Обожаю его. Правда для него нужно ещё, чтобы чёрные три раза в масть сходили. Только с четвертого хода получается. Поэтому надо играть атаку Гроба. G4 на первом ходу — и вперёд. Вот это во многом открыло для меня шахматы. Я учился с кривых дебютов играть. Вот типа Гроба. Понятно, что на высшем уровне так никто не играет.
— Я тут недавно — ну как недавно, полгода назад — смотрел игру Непомнящего и китайской девочки, которая гроссмейстер, единственная в топ-10, не помню, как ее зовут.
— Она не в топ-10. Хоу Ифань?
— Да-да. Хоу Ифань.
— Она, безусловно, вторая шахматистка в истории — после Юдит Полгар, конечно. Ну вот если Юдит Полгар была, по сути, среди десяти сильнейших шахматистов мира, то Хоу Ифань среди двадцати не была никогда.
— На профессиональном уровне и французские, и русские дебюты были, казалось бы, очень простые. И королевский гамбит, по-моему, Непомнящий играл.
— Королевский гамбит на высшем уровне последний раз играл Адхибан в Вейк-ан-Зее года три назад. Это было, конечно, событие: пришёл какой-то тамил, сыграл королевский гамбит на высшем уровне и не проиграл, вничью закончил.
— Кстати, странно, что Богдан, с его-то, очевидно, очень развитым, даже данным от рождения аналитическо-логическим мышлением, не играет в шахматы.
— Ну не интересовало, видать. Не зашло как-то.
— Я кода спросил, меня удивило. Богдан — и не в шахматы. А во что тогда?
— Ну, мне вот дед показал в детстве, как фигуры ходят, правила. И говорит: «Ну сыграй со мной». Я проигрываю. «Ну давай ещё». Я всё проигрывал-проигрывал — и как-то так и не научился. Ни разу я деда не обыграл.
А потом уже мне за тридцать было, просто с дружком с одним сидели бухали, да и: «Давай в шахматы сыграем?» Без времени, без ничего. И единственное, о чем договариваемся, — что никто друг друга с ходом не торопит. Хочешь думать двадцать минут, полчаса, час — ну думай. И вот думали, думали и как-то стали играть сильно лучше. Ну а потом дружок мой помер от алкоголизма, а я вот нет ещё.
— Оу… Кстати, обратил внимание, что вы вот курите.
— Это так, плохая привычка.
— Да не, я-то тоже, просто на ходу скрутиться не могу.
— А, можем постоять, если что.
— Хорошо, давайте. И, судя по всему, вы ещё и пьете. А вот Богдан меня удивил, что нет. Совсем.
— Да? Молодец.
— А вот кстати, люди с такими привычками — они же не сходятся.
— Да не, сходятся нормально. Ну и к тому же, когда мы с Богданом сошлись, я, в общем-то, тоже не пил, не курил. Только что матом ругался. А пить, курить — нет, попозже начал. Ну все-таки мы со школы дружим. Богдан больше по спорту. А я вот больше… Ну, я так, умеренно.
— А, то есть вы начали пить и курить после школы?
— Ну да. Ой, курить я в тридцать лет начал.
— Одного человека знаю, который курить после восемнадцати лет начал.
— Ну двух теперь. Как-то вот так.
— А почему?
— Да от нервов что-то. А потом уже привычка. Зависимость. Но в общем, лучше, конечно, не курить.
— Многие курильщики говорят, что лучше не курить.
— Правильно говорят.
— Я перед своими дражайшими родителями очень глупо спалился. Комически смешно. Я приехал, у меня был рюкзак рванный. Я прихожу — и в одном кармане пачка, и в другом. Решил закупиться про запас. А мама любит порядок. Она решила переставить рюкзак, он, по её мнению, неправильно стоял. И нет чтобы взять сумку за ручку. Она взяла вот так — и опа! Ну ко мне стучатся, говорят: «Все, Мишаня, выходи». Я вот не знаю, благодарен родителям в том плане, что… ну, у меня отец курящий. Я сижу пятнадцатилетний такой. «Куришь?». «Курю». И он говорит: «Ну, так как я тоже курю, я не буду тебя убеждать в обратном, но это вредно. Посмотри на меня и брось». Бросить я, конечно, не бросил, но вот все-таки осознанность и понимание родителей. Даже если бы они мне сказали бросить, я бы этого не сделал, потому что пример есть. Но меня тогда, в пятнадцать лет, очень вдохновило и порадовало. Очень правильно, мне кажется, понимать, что можно пропагандировать, а что нельзя. С позиции взрослых.
— Да, наверное. Хорошее в курении есть, но плохого больше. Я не могу сказать, что в курении нет ничего хорошего. Есть.
— А что хорошее?
— Это успокаивает. Может концентрировать как-то. И если в курящих компаниях, то действительно: «Пошли покурим?» «Пошли!». Социализация, что ли, я не знаю.
— А сейчас представляете жизнь без сигарет?
— Ну в принципе могу представить, почему нет? Не то чтобы это и есть то, на чем держится моя жизнь… Ну, с зависимостью сложно. Она уже чисто физиологическая. Да и как сказать: у меня-то большая часть друзей курящая. Как сложилось, так сложилось.
— Насчет «Своей игры». Не сильно разбираюсь в ней. В детстве как-то посматривали. А участие в «Своей игре» дает какие-то плюшки?
— Там если выиграл, то деньги (минус тринадцать процентов налогов). Вот сколько написано: выиграл десять тысяч или двадцать тысяч, вот столько и дают. А если занял второе или третье место, то нет, не дают. Просто: «Спасибо! До свидания!»
— Было ли такое, что денег нет и на «Своей Игре» что-то выиграли и прямо помогло?
— Бывало. Да я вот, собственно, на прошлой неделе тридцатник поднял. Это ещё не показали, но в следующем году покажут. Я, собственно, что приехал-то: я на съемки приехал. На прошлой неделе поиграл. В одной игре я выиграл с маленьким результатом, тысяч шесть. Но выиграл. То есть если бы я проиграл, то до свидания. А выиграл — это же и деньги дают, и ещё играешь. Дальше проходишь, пока не обыграют. А если проиграл — там уж как позовут в следующий раз. Опять же, если хорошо играл — позовут, а если совсем плохо играл — не позовут. А во второй игре я прям тридцатничек набил. Хотя заплатят-то мне, только когда игру покажут. Но рассчитывать уже можно.
— Какие они хитрые.
— Это всё официально делается.
— А у меня такой вопрос, кстати, появился. Я его хотел и Богдану задать, но, видимо, просто нам это к слову не пришлось. Я думаю, спорить бессмысленно, что и вы, и Богдан, и Леша — люди с большим интеллектуальным ресурсом и способностями но при этом никто из вас не тяготеет к публичности, признанию, дифирамбам, медным трубам. Как-то не тянет. А почему не тянет?
— Ну, сложный вопрос. Даже сразу и не знаю, что ответить, хоть язык-то и подвешен… Не знаю. А для чего это нужно? Ну, допустим, меня в 2002 году звали в телеклуб «Что? Где? Когда?». Там сначала отбор нужно было пройти. Нас программа позвала, когда мы чемпионат России выиграли, всю команду позвали на отбор. О! Фига себе! Это ж энтузиасты! Загуляли мы. Позвали нашу команду: «Посмотрим вас, если все будет хорошо, то вы командой сыграете». А мы молодые были, нам всем лет — двадцать один там, двадцать три, что-то такое, кто и помоложе был. Там Илья Новиков ещё играл, такой адвокат известный.
— Илью Новикова знаем.
— Который Савченко защищал. Короче, команда, с которой я начал добиваться прямо серьезных успехов. Илья Новиков там играл, Стас Мереминский играл, который сейчас в телеклубе играет. Мы были уникальной командой, потому что в том возрасте что-то серьезное никто никогда не выигрывал. Обычно постарше люди побеждали. И вот нам сказали: «Приходите». Мы такие: «Ну давайте обсудим внутри своей команды». Трое из команды сказали: «Ну, я пойду, но если вся команда пойдет». Двое сказали: «Я хочу пойти, давайте пойдем». А один сказал: «Я не пойду». Вот это я и был. Ну, мне нравится, что я могу спокойно ходить по улицам, меня никто не узнает, никто не подходит. А вот Друзь например. Вечно, господи, к нему кто-нибудь подойдет: «Ой, а можно с вами сфотографироваться? Ой, ой, Друзь идет». Ну зачем мне это надо? Я уже в двадцать лет понимал, что мне это нафиг не надо. Живу свою спокойную жизнь, и хорошо. Ну вот как-то так. Или потом: «Ой, я там этого, из „Что? Где? Когда?“, пьяным видел, ой-ой-ой!». А так — вот увидит меня кто пьяного — ну и наплевать, всем всё равно. И как-то ещё мне было всегда примерно всё равно, что обо мне подумают. Понимаю, что это немного противоречиво звучит, но… вот пусть лучше ничего не думают.
— Я почему спросил: потому что по «Своей Игре» видно, что на самом деле вы азартный, Антон. И ещё достаточно артистичный. Я думаю, что люди, которые очень любят «Свою игру», — они видят выпуск с Антоном Снятковским и думают: «О! Вот это интересно» Вот вы играли с Михаилом, директором лицея, и ещё игрок был. Ну... они такие какие-то. С точки зрения режиссуры — шоу держалось на вас. Ну то есть был Антон в этой своей золотистой мантии, он переживал так, не успевал. Ну и Михаил.
— Ну так кнопка не шла, блин.
— Это что значит?
— А! Ну там же как: вопрос задают, и зачастую ответ знают все. Ну или двое из троих. Но в конце вопроса зажигается лампочка. И нам нужно нажать на кнопку и фальстарт не сделать. После того как лампочка загорится, игроки ее увидят, зрители не видят. И эту кнопку нужно выиграть, чтобы ответить на вопрос. А так можно всё знать, а тебя просто стоят и обжимают. То есть там на реакции очень много держится. Там же до фига таких вопросов, которые все знают. Очень простых, на самом деле. Так что эта игра во многом на реакцию. И вот там у меня что-то не пошло. Что-то я проигрывал, проигрывал, особенно в конце эти кнопки. Это сказалось. А с другой стороны, многое же и выиграно мною только потому, что везло. А в той игре не везло. Так что когда человек стоит и ничего не отвечает — это совершенно не значит, что он ничего не знает. Это может значить только то, что реакция у него похуже, чем у его соперников. Вот и всё.
— К слову о кнопке, которую можно успеть нажать. Были ли — я думаю, что точно были — какие-то такие моменты, или обиды, или разочарования в «Что? Где? Когда?», когда победа из-под носа ускользала? И чтобы прямо драма?
— Ну конечно, всегда такое бывает.
— Ну например?
— Ну вот как раз то, что будут показывать. Это, конечно, тайна: есть принцип, что не было эфира — не было игры, нельзя фонить. Но бывает такое, что один вопрос отвечаешь — и выигрываешь, а не отвечаешь — до свидания. Такое частенько бывало. Или в «Что? Где? Когда?» — один вопрос не взял и проиграл. Очень обидно. Но чаще со мной бывало наоборот. Тот самый вопрос берешь и…
Тут ещё дело в уверенности. Вот была такая история лет пятнадцать назад: компанией игроков «Что? Где? Когда?», человек восемь, мы в лес пошли играть в игру, типа городков. Финская игра, где тоже нужно битой деревяшки выбивать. Все играли первый раз. Все. Сыграли десять конов. Пять раз выиграл я, четыре раза выиграл Саша, один раз выиграл ещё один чел. А все остальные не выиграли ни разу. И вот почему так? Потому что мы привыкли. Вот последний бросок, они мажут, а кто-то попадает. Вот привычка.
— Привычка побеждать — это важно?
— Да. А этот Саша — тоже, в общем, чемпион мира, в отличие от всех остальных в этой компании.
— Никогда даже не думал про привычку побеждать. У нас просто курс — 8 человек группа всего. Хотя обычно другие группы по 30 человек, как класс. И у нас такое камерное пространство. И половина группы точно талантливые ребята, которые могут действительно что-то сказать, что-то написать, но есть вот у нас такая девочка — Даша. И вот у нее есть нечто писательское. Но как-то постоянно не идет у нее. Она вот действительно не способна побеждать. Она вся такая: «Даш, ну че там у тебя?» «Ну я там это…» «А ты там что, брала где-то, не брала?» «Да я…». Нет, я никогда не думал про привычку побеждать. Интересная мысль. Привычка побеждать.
— Вырабатывается. Опять же: когда я первый раз в «Что? Где? Когда?» в чемпионате среди школ города Электросталь сыграл, мы заняли второе место. Не то чтобы я был доволен, нет. Это, конечно, второе из двадцати… Но нет, думаю, когда же первое будет. Второй раз сыграли, другие выиграли, опять второе — ух я разозлился! И вот в то же самое ЧГК, я в него задрачивался, пока вот по-настоящему чемпионом мира не стал — второй раз уже, не с Белкиным. Ну, а после этого как раз всё прекрасно, можно уже.
— А, и действительно, вы взяли чемпионство честно, без проблем, и сразу как-то и всё.
— Ну как-то так. После этого я решил, что всё. Главное, что я буду играть только с теми людьми, которые мне или приятны, или нейтральны. Но не буду играть с людьми, которые мне чем-то не нравятся. Так и делаю. Ну и, в общем, ничего серьезного я с тех пор не выигрывал. То есть вместо спорта уже как бы физкультура. Посидели с приятными людьми, что-то там поотгадывали. Заняли какое-нибудь восемнадцатое место, и ладно.
— Следующая тема, скорее всего, будет последней, потому что большая: Петербург. Я первый раз побывал в Петербурге в августе этого года. Потому что, скажем так… Жили мы так, что денег или на гречку, или ни на что большую часть жизни. И было, в общем-то, не до Петербурга. Только деньги появились — пандемия началась. И мы такие — ну понятно, без Петербурга. И я, конечно… Сын своего отца, москвич в каком-то там бесконечном колене. У всех москвичей есть московский снобизм, а у петербуржцев есть петербуржский снобизм. И я такой: «Что этот ваш Петербург. То ли дело Москва! Первопрестольная, златоглавая». И я помню вот это чувство, когда мы выезжаем из Пулково. Ну, едем, дорога достаточно московская, а-ля Шереметьево, Домодедово. А потом мы выезжаем на Московский проспект — а мы жили тогда на Миллионной, с друзьями поехали. И я еду, и всё время, пока мы в городе, у меня не закрывался рот. Я не мог поверить, что бывает архитектурно безупречный город. Вообще безупречный. Там нет вот этого… нет, оно, конечно, есть, вот этот здоровый торговый центр, да? Но, по сути, это не Москва, которая как Вавилон — всего намешано. Это абсолютно четко монолитный город. И я так понимаю, что вы в Электростали родились?
— Родился я в Москве, но в возрасте пяти дней переехал в Электросталь.
— Ну вот уже сколько, много-много лет вы в Петербурге?
— С четырнадцатого года.
— С четырнадцатого года. Кроме того, что Петербург очень красивый город.
— Я первый раз там в девяносто седьмом году побывал. Восемнадцать лет мне было.
— Так в чем магия Петербурга?
— Я приехал — и сразу влюбился в город. Я просто представить не мог, что я там побываю. Я же ещё из советских времен и был уверен, что никогда за границей не побываю. Жил с этим «не дано». А потом побывал как-то. И вот так же я был уверен про Питер. Вот кто-то живет там, а мне не дано. Буду в Электростали или в Москве жить.
Мой любимый город, конечно. Там я чувствую себя своим. Как-то прижился, и довольно быстро. Если жить в России, то лучше всего мне там. Кому где, а я свое место знаю. Нашел. Очень мне там нравится
— Петербург... Я как приехал с мыслью, что не бывает такого — это слишком правильно, слишком красиво, слишком гармонично, так и второй раз приехал с этим же чувством. Как и дальше приезжал с ним. И буду приезжать с этим же чувством. Второго числа я еду, причем удивительная история: всё-таки, наверное, такие места, как Питер, — есть в них какая-то мистика. Мы последний раз были с моим другом Сашей. У нас была очень событийная, пьяная товарищеская поездка. С приключениями, со всеми делами. И мы уезжаем на поезде, и я не помещаюсь в плацкартную эту кроватку. Все побитые какие-то, в бодуне. И я думаю: «Вот блин». Как будто мне Петербург мне сказал: «В следующий раз приедешь туда в романтическое путешествие». Третий раз я поеду в Петербург — будет романтическое приключение. Я не понимаю, как это бывает, но тогда об этом подумалось — и буквально через месяц мы с Лилей покупаем билеты. Знакомимся и покупаем билеты. Ну вот как это? Абсолютно невозможно.
— Город непростой.
— Так. Непростой. Почему? Непростой — что это значит?
— Вот мистику всю эту и значит. Что там всё выходит не так, как планируешь, а так, как выходит. Планируешь так, а выходит эдак. И можно этому или просто покориться и подставить паруса, и пусть тебя несет, и увидишь, куда принесет, а можно противиться, наверное, но я не пробовал. Много кому же не нравится Питер.
— А вот вы, кстати, очень хорошо заметили про противиться и про паруса. Есть такое ощущение: всё-таки Москва — это история, которая призывает тебя — возвращаясь к нашему разговору о публичности — чтобы ты был Богом на Земле. Она вот такая вся живая, большая, разнообразная, очень быстрая. Слишком быстрая.
— Мне тоже Питер больше подходит.
— А Петербург как будто бы в этой гармонии. Как Солодников говорил: «Есть ощущение вечности». В Петербурге не хочется ничего такого: вот есть этот город, и как будто бы и не надо больше ничего. Можно спокойно жить, наслаждаться таким местом. И как-то бегать и не нужно.
— Что-то в этом роде. Я когда приезжаю в Москву — тут все время движуха какая-то, то-сё. И это прикольно бывает — неделю, другую. А потом я устаю и думаю: «Ну вот, пора уже домой ехать».
— А вот, кстати, по поводу Москвы. С тем учетом, что Москва — город более богатый, все-таки столица. Москва, очевидно, более комфортна, чем Петербург. Потому что, со всеми одами Питеру...
— Ну, смотря в каком плане.
— Все-таки, когда в центре нет — ну ладно, не то, чтобы нет — несколько нормальных продуктовых магазинов, все остальное — это какие-то полуподвальные или «Дикси»...
— В центре, может быть, да, а у меня вот на районе все есть. И прекрасно можно сходить в подвал 24 часа и купить алкоголь, если надо.
— Да, кстати, это очень удобно, мне это тоже понравилось.
— У меня через дорогу от дома есть знакомый продавец, там все налажено. Хочется там бутылочку пивка среди ночи — пошел и купил.
— Так, сейчас куда нам?
— Мы наверх забираемся, если мост починили, то мы через него пройдём. Мама рассказывала, что мост поломали. Я тут у мамы живу. Ну может, мост починили уже.
— Любимое ваше место в Питере? Посоветуйте мне, куда сходить в Питере. Не в смысле заведение, а именно архитектурное что-нибудь. Или просто интересное место в городе.
— Самое красивое здание в городе, лично с моей точки зрения, — это мечеть.
— Мечеть?
— Ну которая в районе метро «Горьковская». Что-то в ней есть мистическое. Любимые места у меня севера. Я люблю север города. Ну вот парк «Сосновка», например: там 15 минут хода от меня. А чтобы куда-то там сходить — я особо не хожу в заведения. Я в гости хожу, и ко мне в гости ходят. А чтобы какое-то заведение... Вот в этом году я нигде не был.
— Вот и я не про заведения, а так, гуляя по Питеру, куда-то забрести.
— А, Крестовский остров могу рекомендовать. На Васильевском много чего хорошего есть. Особенно ближе к морю. Петроградка — тоже мистическое место. Вечно там заблудиться можно. Идешь вроде знакомыми путями, а потом раз-раз, свернул куда-то, и вообще уже непонятно где. Должен понимать, где находишься, а ничего не понимаешь. Но любимое моё — это севера. И ещё на северах можно сесть на электричку и уехать куда-то в пригород, или на природу, в лес, например.
— Я ещё столкнулся с таким чувством, когда вернулся в Москву первый раз. Как бы отсутствие опыта Питера — и этот, в общем-то, азиатский шик Москвы, с этими обшитыми панелями домами — этот ужас и страх архитектурный в глаза не так бросался.
— Архитектурный срам и стыд, если следовать перу Щербакова.
— И я приехал, и меня так раздражала Москва и как она выглядит. Я метался от чувства, как будто я жене изменил или матери. Вот Москва — она для меня всегда была, а тут я поехал один раз — и всё. У вас не было такого ощущения?
— А я Москву никогда не любил. Всегда понимал, что не мой это город. Город интересный, хороший, но не совсем для меня. Да, родился, но никакого патриотизма у меня в жизни не было. Вообще не знакомо это чувство.
— Ни к малой, ни к большой Родине?
— Не-а. И антипатриотизма у меня тоже нет. Ни того, ни другого. То есть я всякий футбол, хоккей смотрел, сколько себя помню, но никогда не болел за Советский Союз или за Россию. Ну болел иногда, но так, редко. Ну за волейбольную сборную России как-то болел.
— А какая игра была? С бразильцами?
— Вот та самая.
— О-о!
— Вот там я болел за Россию. Это прямо редкий случай.
— Это был просто корвалол чистый. Я помню эту игру и как там все с ума сошли. Последний мяч, и вот дом, четырнадцать этажей, панель, и прям ощущение, что от ора стены тряслись. Все смотрели.
— Да.
— Это было такое ощущение триумфа. Да, господи, это было просто невероятно. Вот, кстати, что интересно: кто этот матч видел — все его помнят. Абсолютно все его помнят.
— Да, это вообще один из величайших матчей вообще в истории спорта.
А так я видел, конечно, города, которые мне тоже очень зашли. Бомбей вот офигенный город.
— Бомбей?
— Ну да, Мумбай.
— А, Мумбай.
— Я его уже по старинке кличу. Волшебное место.
— А в России есть места — ну, может быть, по-другому, но тоже со своей мистикой?
— В России очень много крутых мест. Из любимых городов я могу назвать, конечно же, Якутск. Улан-Удэ прекрасный город.
— Неочевидно так...
— Ну, вообще, это же бурятский город. Буряты вообще интересные ребята.
— Я два раза в этом году был на Байкале, только с иркутской стороны, мы с бурятами там много общались. Но даже буряты особо Улан-Удэ не любят. То есть они говорят: «О-ой, то ли дело Иркутск». С центром его таким Питерским.
— А я не был в Иркутске.
— Так, Улан-Удэ.
— Ну я там зимой был — красиво, и дацан мне очень понравился Иволгинский. Просто по городу походить. И еда вкусная, позы эти всякие.
— О-о, позы — это сказка.
— Да. Как-то с бурятами в общении комфортно. Может, есть что-то близкое мне в их буддийском мировоззрении. В общем, нормальные ребята, мне понравилось. А вот Новосиб. Новосиб — крутой город. Вот там настоящая такая ширь сибирская. Просторы. Масштаб. Академгородок, конечно. Я в 18 лет в этот самый Новосибирск автостопом поехал.
— Так...
— Ну ничего, доехал. Круто было.
— А кстати, вот вы там говорили про автостоп. Я вообще… Я бы в пятнадцать лет испугался ехать автостопом, честно говоря.
— Ну в пятнадцать да. Ну мне вот 18 было.
— Ну все равно. Новосиб — далеко.
— Далеко, но мне надо было. Мне там девочка нравилась. А денег на билет у меня не было.
— О, так это ещё и романтическая история, Антон?
— Ну, я приехал, а она себе уже какого-то мальчика нашла. Но нормально, мы подружились. Бухали там.
— Блестяще.
— Ну правильно, времени не терял. Правильно сделал. Я был не в обиде. Нормальный парень, в принципе.
— Кстати, про автостоп. Вот девяностые, да? Свободное такое время, где все учились жить заново. И все как-то так вот сумбурно, но при этом, это все равно были руины империи, многие судьбы поломаны… Вот у моих родителей было все хорошо в девяностые. А вот, допустим, у родителей моих друзей — не очень. И вот Богдан сказал, что у него не было вот этого ощущения руин империи.
— Ну, когда сама империя была, мы все-таки маленькие ещё были. Вот наше взросление — хоть какое-то — приходилось как раз на девяностые. Когда Советский Союз распался, мне было 12 лет. Ну много ли я видел из взрослой жизни в том Союзе. Ну что-то видел: очереди, дефицит, пустые прилавки, а всякие экономические штуки меня не касались. Родителей касались. Ну вот.
— Наверное, удивительно путешествовать по стране, которая учится жить заново.
— Да. Ой, чего только не было. Там даже до Томска уже пришлось по железной дороге ехать. Там не было нормальной дороги. Потом построили, а в девяносто седьмом году не было. На товарняке ехали. Ну я не один ехал, вдвоем мы там ехали. На станции Барабинск мы сели в какой-то товарняк. Ну, просто залезли и поехали. Вообще не знали, где он остановится. Через три часа он остановился на станции Чулым, мы вышли и было очень холодно, потому что это уже октябрь был. Очень холодно, просто ужасно холодно. Мы просто на открытом месте ехали. Отогревались потом очень долго. Ладно, ничего не отморозили, всё нормально было.
— Что вы рассказываете истории, что Богдан рассказывает истории, и это как-то… Наше поколение всё равно куда более мягкое. Мы на такое вряд ли были способны. Я вот смотрел там выпуски ребят, которые путешествовали на товарном поезде и так далее, но это не как культура, а как контент. Человек захотел снимать поезда и снимает. А у вас это…
— Ну так надо было. Как иначе ехать? Иначе сиди на месте. На нормальный поезд денег нет. Вот можно так ехать, можно никак.
— Невероятно вообще очень в такое время быть.
— А обратно я тогда до Екатеринбурга доехал из Новосиба уже один. А из Екатеринбурга поехал — у меня было вроде 22 рубля на кармане. Ну и барахло мое, рюкзак-колобок. Ну и я думаю: «Ну ладно, как-нибудь до Москвы доеду». Выхожу на трассу, поехал, когда приехал, у меня в кармане было 29 рублей. Меня кормили по дороге, и водитель пятёрку один подарил.
— Общался с Николаем Семеновичем Лахтуровым, он рассказал, как лицей строился, я зарекся написать про это сериал. Ну, потому что такие истории люди должны знать. Как они с Вергуновым на последние гроши, подкупая охранников для занятия, сделали такую вещь… Люди обычно институт вспоминают, а вот вы, даже не учившийся в лицее, вспоминаете лицей. Ну то есть, место абсолютно магнетическое, абсолютно невероятное. И даже с точки зрения преподавательской этики это огромный поступок — сделать такое место. Благодаря свободе, но вопреки всем другим обстоятельствам.
— Да, там же была аудитория 220, в которую педагоги не заходили, кроме руководителя турклуба. Там же сами лицеисты тусили. Ну понятно, что при преподавателях так себя ведешь, а без них свободнее как-то. И специальное место, куда сами педагоги решили не ходить, чтобы лицеисты друг с другом общались. Это удивительно.
— Я просто думаю, как вот эти все истории с путешествиями туда вписать. Есть, конечно, мысль… Ладно, расскажу сначала. Мама Богдана рассказала, что Богдан до лицея был умным, но не особо примечательным ребенком. Был каким-то странным по-своему — ну ребенок и ребенок. А в лицее его проперло. И лицей его прямо раскрыл. И точка, с которой, как говорит мама Богдана, он поехал по-своему, вообще ни на кого не оглядываясь, — это когда его мама отпустила в Архангельск автостопом с руководителем клуба…
— с Махачевым.
— С Махачевым Денисом, да. И вот вы ещё историю про товарный поезд рассказали. Может их все скомпилировать?
— Может быть, сдается мне, что я это все ещё вычитывать буду.
— Ну кстати, а почему нет?
— Так я богдановские вещи всякие очень многие вычитываю.
— Для Богдана?
— Ну да. Ну есть у него какой-то текст, интервью там какое-нибудь, корректура-то нужна. Кто лучше меня сделает?
— Справедливо.
— Корректор я очень хороший. Прямо супер.
— Сейчас я книгу доделаю. Через полгода она будет уже. Надеюсь я на это. Вроде хорошо идет. Останавливаться не собирается. Посмотрите.
— Думаю, что так и будет.
— Ну если вы корректировать будете — будет здорово.
— Ну а кто ж будет-то? Е. Б. Ж., как говорил Лев Толстой, то есть «если буду жив».
— У меня просто есть такая шутка — за русский в школе трояк был, я его не особо-то посещал, не любил. У меня математика с геометрией были любимыми предметами. И как я оказался на сценфаке? Это такая воля судьбы: русский язык я не любил, но всегда писал. Слово любил, язык нет. Вот что-то написать я могу, а именно банально грамматика — это…
— Для этого мы и существуем. За это нам деньги и платят.
— Меня успокаивает мысль, что Пушкин умудрялся сделать пять ошибок в одном предложении. Я думаю: «Ну, если Пушкин делал пять ошибок в предложении, то я наверное могу себе позволить…»
— Ну, это некоторая легенда. Я что-то не уверен, что Пушкин по пять ошибок делал в предложении. Он довольно грамотно писал, насколько я помню.
— А это из воспоминаний Жуковского я прочитал какую-то вырезку.
— А, ну может быть, Жуковский зря не скажет, может, так и было.
— Я, честно говоря, не с оригинала воспоминаний Жуковского это прочитал, это какая-то вырезка.
— Да нет, Василию Андреевичу-то можно верить как-никак.
— Ну может быть это не правда, не знаю.
— Ну Пушкин — он русский язык и сделал, каким мы его видим, по большому счету. Это действительно один из двух величайших писателей за всю нашу историю.
— Вот удивительно — один человек. Как много может сделать один человек. Сразу вот идею, что русский язык сделал один человек, как-то это все говорят мимо слов. Типа: «Ну придумал язык один человек, че вы паритесь?». Я такой: «Ребят, язык придумал человек!» Невероятно абсолютно.
— Пушкин абсолютно великий у нас. У нас таких два или три человека было настолько великих во всей литературе.
— А кого бы вы ещё назвали?
— Чехова да Сорокина.
— Сорокина?
— Сорокина. Владимира Георгиевича.
— А я всё как-то до Сорокина не доберусь. Ну вот теперь доберусь.
— Ну, с «Нормы» уж надо начинать, что уж там, порекомендую.